Приговор заместителю гендиректора филиала “ФСК ЕЭС” обжалуют в Президиуме ВС РФ

Содержание

Дмитрий Воденников считает, что надрывная современная поэзия — поле битвы, а не услада слуха и души. Уверен, что верлибр освобождает от бумажных лат, а рэп без энергии голоса просто теряется. Об этом, а также о коридорах сна, перепроизводстве стихотворцев и фем-тренде поэт рассказал «Известиям» накануне выхода своей новой книги «Приснившиеся люди» (издательство АСТ).

«Я обнажаюсь в своих стихах» Фронтмен группы Rammstein Тилль Линдеманн — о литературной наготе, детских воспоминаниях и Ленине

— О чем ваши «Приснившиеся люди»? Тема сна у вас, кажется, сквозная. До этого были «Сны о Чуне».

Это книга о коридорах сна. О людях, которых мы читали, слушали, некоторых любили. Они приснятся нам победившими смерть, а мы им — молодыми и любимыми. Чем закончится наша эта схватка во сне — неизвестно. Но когда мы вынырнем из сна, у нас в руках будет не заветное кольцо, не клочок письма, не полученное прощение, нет. Мы вынырнем из сна с зажатым в зубах стихотворением. И это будет нашей лучшей победой.

— С современной поэзией всё время что-то «не то»: ее ругают за истеричность, скандализированность, говорят и о перепроизводстве поэтов при дефиците читателя. Чем объясняете такой роковой дисбаланс?

Перепроизводство поэтов — это миф. В девяностые говорили о смерти поэзии, теперь — о ее переизбытке. Это к вопросу о том, что нельзя доверять коллективному сознанию. На самом деле сегодня мы переживаем расцвет поэзии, ее выход на новый виток, приток тем. Поэзия — это ведь не про красивости: листочки, цветочки, она даже не про любовь. Поэзия всегда движется мыслью. Она может быть странной и даже туманной, но она должна искать иные подходы к мирочувствованию. Сегодня работает целая плеяда авторов старшего и нового поколения, которые, по-моему, очень круто делают стихи.

Поэзия истерична поэзия Фото: Depositphotos/xload Мрачный садовник: как Шарль Бодлер создал «непристойную» поэзию Почему автор «Цветов зла» остается важен для мировой культуры

— С чем связано предпочтение верлибров и не является ли эта ритмизированная чечетка удавкой на шее поэзии как таковой?

Верлибр — это свобода. Это ведь здорово, когда ты не ограничен рифмованной сеткой. Я всегда говорю своим студентам, что рифма может быть неточной в звучании, но она должна быть точна в семантическом смысле. Стихи — это всегда об освобождении, это открытая форточка, в которую ты вылетел, или замок, к которому наконец подобран чертов золотой ключик. Сегодня стихи всё больше скидывают с себя бумажные латы. Им нужна верлибрическая форма — спокойная или истерическая, тут уж как пойдет.

— Поэт в России больше, чем поэт. Придать своему высказыванию остросоциальное звучание стремились почти все, даже недавний юбиляр Афанасий Фет, отстаивавший чистоту лирического переживания. Сегодняшние поэты желают, чтобы их слово куда-то вело, и нужны ли поэзии стадионы?

Сейчас и без того достаточно политической повестки, громко озвученной с трибун, это поле вытоптано, поэзии там просто нечего делать. А стадионы, конечно, нужны. Но теперь они переместились в Сеть. Facebook — «Олимпийский». YouTube — «Лужники». Если твое видео или текст собирал десятки тысяч просмотров — всё произошло.

Мы ведь давно живем в виртуальном мире, и карантин доказал, что практически всё можно делать онлайн. Вы заметили, насколько за год изменились наши бытовые привычки? Мы даже в магазин не ходим, покупаем в «Яндекс.Лавке».

Споры вокруг «Ангела»: за что мы любим Сергея Есенина В чем секрет народного культа поэта

— Я бы не переоценивала онлайн-привычки, одно дело избавить себя от походов в магазин, другое — ограничить живые впечатления. Или поэт должен «не выходить из комнаты, не совершать ошибку»?

Поэт не выходил из комнаты в доинтернетную эпоху. Написал стишок, почитал жене и теще, потом, если пригласят, пришел в ДК или в музей и там кому-нибудь почитал. Потом зачем-то приходилось ждать публикации в какой-нибудь многотиражке или даже «Новом мире». Стихи лежали в этом бесконечном столе, длинном, как посмертный тоннель. Сейчас ты просто выкладываешь текст в Сеть, минуя все эти ненужные инстанции, и сразу собираешь 2 тыс. отметок «нравится». Лайки — это мотыльки, которые садятся на твой пост. А сколько глаз, которые прочли, заинтересовались, но не поставили лайки! Нет, поэзия определенно на подъеме, если у нее есть читатели. А они есть. Это, кстати, даже видно и по тем смыслам, которые вокруг нее происходят. Помните топовый скандал с Галиной Рымбу, написавшей поэму про половой орган? Он собрал стадионы.

— Чем объясняете популярность фем-поэзии?

— Такова общественная повестка. Поэзия, как ни крути, один из важных инструментов общественного сознания.

— А почему она так надрывна?

Поэзия по определению истерична. Рифмовать слова — немного ненормально, хотя это онтологическое свойство человека. Ребенок, едва научившись говорить, начинает что-то булькать и рифмовать, смеяться повторению фразы или слова. «Кошка, кошка, кошка, кошка» — и хохочет. Радуется, что возникла ритмическая закономерность. А если уж придумает «кошка–окошко» — так будет валяться по полу от восторга. Драматизм — непременное свойство стихов, кроме, пожалуй японских хокку: «лампа горит, бабочка летит…»

Особый статус: Иосиф Бродский и его место в истории ХХ века Великий русский поэт оставался патриотом своей страны

— А дальше?

— Дайте подумаю. «Лампа горит, бабочка летит, я умираю». Вот видите, хотел сочинить спокойное хокку, а вышло истерическое. Поэзия не приподнята, а скорее даже снижена по отношению к прозаической речи. Стихи всегда немного перегреты. Это всегда новый смысл, тонкий, сложный. Поэзия ищет территории, отвоевывает новые просторы.

— Какие, например?

— Мы помним, что в XVIII и первой половине XIX века стихосложение считалось исключительно дворянским занятием — писали оды, элегии, романтическую лирику и преимущественно высоким штилем, во времена Некрасова в поэзию пришли разночинцы и стали поднимать социальные вопросы, затем заговорили эстеты-символисты, их сменили акционеры-авангардисты, в XX веке мы услышали множество голосов — соколов революции, декадентских барышень, маленького человека. Кстати, последнего, больше ассоциирующегося с прозой лирического героя, вытащили на белый свет обэриуты, и оказалось, что он совсем не миленький и трогательный, а страшный, темный, корявый.

Параллельно существовал гражданский герой Анны Ахматовой, надрывный самоупоенный мир Марины Цветаевой, но истинным кумиром эпохи стал персонаж Иосифа Бродского — его сравнивали с Агасфером, путешественником сквозь время и пространства, но никто не подумал, что он тот же маленький человек: городской интеллектуал, невротик и сноб, не лишенный, однако, позднесоветского интеллигентского мачизма. Помните его известное стихотворение, обращенное к М.Б.? «Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам, / рисовала тушью в блокноте, немножко пела, / развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком / и, судя по письмам, чудовищно поглупела». Вот, кстати, и истоки современной фем-поэзии — а ты не поглупел, дружок?

Поэзия истерична Фото: ИЗВЕСТИЯ/Александр Казаков Бросивший вызов: кто погубил Осипа Мандельштама К 130-летию со дня рождения великого русского поэта

Великий поэт державинского склада, но его герой — обычный технический интеллигент, который много-много читал. Потом поэзия вышла на другие изменения, в девяностые пришло мое поколение: Линор Горалик, Мария Степанова, Николай Звягинцев, Станислав Львовский, Кирилл Медведев. Вот мы стали делать совершенно другое.

— Что же ваше поколение привнесло в поэзию?

Мы стали возвращать прямое высказывание. Между нами и Бродским еще пролегал огромный постмодернистский пласт — потрясающий Гандлевский, Еремин, Рубинштейн, Жданов. Если не говорить про этих выдающихся поэтов, было общее ощущение, что всё погрязло в ироническом высказывании. Все кругом были иронисты. А наше поколение стало делать тексты с неподдельной звериной серьезностью. Мы говорили о том, что прямое высказывание в поэзии возможно, что над стихами можно и нужно плакать, что стихи, как древесные жуки, тебя подтачивают, они на глубинном уровне меняют. Это и была наша миссия. А сейчас пришли другие молодые поэты, но я за ними не слежу, я старею.

— Расскажите про вашего лирического героя.

Мне был важен герой, который не просто открывает двери, а пробивает стену. Возможно, кому-то это кажется слишком пафосным или даже наглым. Молодые в этом смысле более спокойны, не претендуют на революцию. Они вообще не хотят проламывать стены, но проламывают.

«Поэтическая речь из бардовской песни сейчас исчезла» Александр Городницкий — о шестидесятниках, Евгении Евтушенко и поющих поэтах

— Они претендуют на предельную индивидуалистичность звучания, говорят как бы немножко сами с собой?

— Чистое частное звучание. Я действительно любуюсь ими. Они могут у меня выскочить из головы, но это просто потому, что с головой не в порядке, надо больше запоминать.

— Как относитесь к рэпу? Считаете его продолжением русской поэтической традиции, например, тех же акционистов?

Рэп строится по принципу поэтического текста. Там есть метафоры, образный пласт, часто проистекающий от начитанности, у Оксимирона находились отсылки даже не к Ахматовой, а к Уильяму Йейтсу. Другое дело, что когда эта поэзия остается только на листе, с текстом происходит странная история, он как будто теряется. Так всегда бывает со стихами, положенными на музыку. Вот у вас наверняка есть песни, которые прямо на подкорке записаны.

Если убрать мелодию, тембр голоса вашей любимой певицы или певца, то текст как будто выдыхается. Вот здесь и проходит водораздел — рэп требует энергии голоса, некоторого звучания на связках, а поэзия не требует вообще ничего, ей нужно просто лежать, записанной в столбик на листе или экране компьютера.

Справка «Известий»

Дмитрий Воденников — поэт, эссеист, прозаик, автор 14 книг стихов и прозы, самые известные из которых «Лиса», «Черновик», «Репейник», «Сны о Чуне», лауреат премии «Поэт года» в номинации «Книга года». Родился 22 декабря 1968 года. Окончил филологический факультет Московского педагогического института. В разные годы был автором и ведущим программ на радио, сотрудничает с музыкальными группами и композиторами «Пластинка мсье Ф.», «Елочные игрушки», «Рада и терновник». Преподает: ведет литературную мастерскую в школе «Пишем на крыше» при журнале «Вопросы литературы».

Читайте также

Что же тебе обещала жизнь и чем обманула, если ты, вместо того чтоб дышать страстно под любимым мужчиной или нажарить в крайнем случае говяжьих котлет, сидишь тут в халате и пишешь в гулкий пустой интернет…

Жизнь и правда обманула меня. Я думала, что буду помнить все, что прочитала. Хотя бы за последний год. Оказывается нет. Чтобы помнить нужно об этом писать. Вот и пишу. Только объективности от меня, гулкий пустой интернет, не жди. Мне нравится все, что пишет Дмитрий Борисович. Потому что это искренне, потому что это о понятном (хоть и не всегда простом), потому что это пятая координата, которая пересекается с остальными четырьмя под особым углом, о существовании котого ты и не догадывался. Души обжор в аду – пельмешки, всплывающие в кипящей воде. Вы думали так? Я – нет. Знаете вот это, когда в “Пятерочке” просишь пакет поменьше, а кассирша отвечает угрюмо: “У нас только такие”, и даёт огромный  целофановый. Так и Воденников. Думаешь, что книга о таксе, которая бросается на ботинки, когда ты уходишь, о земном, домашнем, ясном, а тут и Маяковский, и Ахматова, и Пастернак с Мандельшамом смотрят на тебя со страниц, понимая, что их и не ждали. Однако они здесь. И это мне тоже нравится. Нравится смотреть на мир и судьбы чужие глазами собаки. Ослепшей. Веришь, что идешь правильно, понимаешь верно. А потом бам об угол. Только опять встал на верный путь, как бах, ножка стула. Лишь временами рука чья-то берет тебя и относит куда надо.

Дмитрий Воденников – поэт, прозаик, эссеист, колумнист. Закончил филологический факультет Московского государственного педагогического института. В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» (Политехнический, автор идеи Кирилл Серебренников) избран королём поэтов. Активно экспериментирует с синтезом поэзии и музыки: сотрудничает с группами «Пластинка мсье Ф.», «Rock’o’Co», «4`33», «Ёлочные игрушки», «Вуаеры», «Рада и Терновник», отдельными композиторами. Выпустил несколько дисков авторского чтения под музыку: «Воденников не для всех», «Второй диск», «Live» (концертный альбом с группой «Rock’o’Co»). С 2013 года колумнист издания Gazeta.ru, с 2016 года — журнала «Миллионер». Живёт в Москве. Автор нескольких книг стихов, книги эссеистики и документального романа «Здравствуйте, я пришел с Вами попрощаться», основанного на дневниковых записях. Колумнист и автор статей в журнале Story.

В книге эссеистики «Воденников в прозе», вышедшей в конце 2017 года, её автор подробно, без навязчивой дидактики, но с присущей только ему самоиронией анализирует штампы современного российского сознания. Если перефразировать Мандельштама о Зощенко, этот сборник стоит прописывать как лекарство от ханжества, стереотипности, стремления к агрессивному запрету. Хотя тут же вспоминается и Гумилёв: «Аня, если я начну пасти народы, – отрави меня». Эссеист Воденников, безусловно, не «пасёт» общество, но указующим перстом метко обозначает его проблемы – а точнее даже, проблемы в головах представителей этого общества, – на что, кажется, не способны стихи, радиус действия которых принципиально иной. Книга, собственно, и начинается с размышлений о том, чем хороша эссеистика по сравнению со стихами – покинувшими Воденникова, как он сам утверждает, но и – не можем мы не признать – сделавшими его известным. Борис Кутенков побеседовал с Воденниковым для «Textura» о том, каков смысл собирания в книгу ранних стихов, чем отличаются две только недавно вышедшие книги стихотворений – «Пальто и собака» (Livebook, 2016) и «Небесная лиса» (Азбука, 2018) – и обе от сборника эссеистики – а также об истоках общественных недомоганий.

Сокращённый вариант интервью опубликован в «Учительской газете» от 9 октября 2018.

В книге «Воденников в прозе» Вы называете себя эссеистом, отстраняясь от номинации «поэт» и анализируя причины исчезновения стихов. Учитывая это, в чём заключается смысл выхода – только что –поэтической книги, собравшей тексты разных лет? В необходимости взглянуть на целое с новой стороны, дать читателям возможность вернуться к уже полюбившимся текстам?

– Когда тебе предлагает, причём само (то есть ты для этого не сделал ни малейшего усилия), престижное издательство, в крутой линейке, сделать твою книгу, ты как-то не думаешь о том, какой в этом смысл. Стихи были написаны, по-видимому, они нужны кому-то (мне и сейчас, после выхода «Небесной лисы», в сетях вешают из разных стран сообщения, хештэги, что её привезли по почте: последний такой пример был, например, из Америки), они продаются, их читают, они нужны. Странным бы снобством было написать в ответ: «я давно не пишу, я мёртвый поэт, к чему». (Это «к чему?», если помните,  из хрестоматийного  рассказа Тэффи «Демоническая женщина»: всем известно, что она пишет, что-то загадочное, но на вопрос обывателей, почему не печатает, отвечает: «К чему?». Так вот, я не демоническая женщина. Поэтому этот вопрос для меня не стоит).

Стихи живут и без книг. Вся сеть полна стихами. И однажды, когда упал мой сайт, который, к слову сказать, тоже не я сам делаю, я собирал для какой-то публикации стихотворения по Сети. Но в книге есть смысл жеста. Их собирают под одной обложкой. Они лежат как в гробу. Коробочка это же тоже гроб. Мы там хоронили в детстве бабочек. Но вот коробочку открыли – и вдруг бабочка вылетает. Ожила. Да причём не одна. Ну да, остались на дне коробки две-три мёртвых особи. Но остальные – полетели.

Для этого и делается книга.

Сквозь стихи новой книги «Небесная лиса» так или иначе проходят отсылки к тем представителям литературного поколения 90-х, которые, по сути, сформировали новое пространство литературы в это время: «а вы – которые меня читали: / Ахметьев, Гуголев…», «…и даже Львовского просил», «вот приходит Антон Очиров, вот стрекочет Кирилл Медведев…», посвящение Даниле Давыдову… В одном из стихотворений Вы говорите прямо: «Так я засеял всю литературу, / в стихи натыкав – ваши имена». Какие чувства Вы испытываете по прошествии времени к этим людям – совпавшим с зарождением Дмитрия Воденникова как поэтического явления и, наверное, приложившим руку к известности этого явления?

– Уже никаких. Жизнь так меняется (это легко посмотреть не по литературной жизни, а личной: тех, кого ты любил, ты разлюбил, с теми, с кем дружил, разорвал отношения, кто-то предал тебя, кого-то ты), что кроме того, что когда-то эти люди составляли какой-то твой смысл, ничего не остаётся. Ну чувствуешь только, пожалуй, благодарность, что были.

–  «Мне стыдно, Айзенберг, самим собою быть…», – говорите Вы в одном из стихотворений «Небесной лисы». В новой книге эссе «Возмещение и урон» Михаил Айзенберг пишет: «И в Воденникове вполне различимо концептуальное начало, только скрытное и травестийное – переодетое в одежды героя-персонажа с ролевым, исполнительским отношением к слову. Такой концептуальный пастиш, где при общей постановочности уже не так важно, что часть обстановки – бутафория. Важен общий эффект при определённом освещении» (из эссе 2012 года). И ещё жёстче: «Мне трудно писать о Воденникове.  Человек он одарённый и по-своему искренний. Но, похоже, именно ложная ситуация ставят его искренность в такие грубые кавычки, что фальшивить начинает каждая буква» (2008 г.). Вот как не обижаться после таких высказываний? А значимы ли для Вас личность Айзенберга и его творчество – и, если да, то чем?

–  Михаил Натанович Айзенберг – очень хороший поэт. И замечательный критик. Он открыл мне в молодости многие имена, которых я по дремучести своей и не слышал. Я ему очень благодарен. А то, что он видит меня так, – ну что с того? Один поэт вообще не обязан понимать и принимать другого поэта. Для этого у поэта есть определённая сохранительная глухота. Точнее, глуховатость. Это ему позволяет оставаться человеком своей темы и своего звука. Никаких претензий к Михаилу Натановичу у меня нет. У меня даже претензий к критикам, которые не могут похвастаться такими стихами, как у Айзенберга (а известно же, что большинство критиков поэзии сами поэты, не всегда, правда, одарённые), нет. Критики вообще бывают забавными.

Ещё один безусловно одарённый критик – Алия Ленивец – написала недавно на «Textura» о целевой аудитории Ваших эссе: «Воденников “знает” своего читателя, по крайней мере, он “убеждён”, что его читатели – все без исключения жители этой страны (этой Вселенной), так называемый народ, который даже не заботит наличие или отсутствие способности складывать буквы русского алфавита в слова, а слова в предложения…»?

– Тогда меня надо было госпитализировать. Нет, конечно. Но я знаю, что такие люди есть. Я когда-то написал: «а мой народ за синею горой». Так вот, мой читатель за синей горой. Это какой-то странный народец. Но он есть. И я его вижу. Он приходит на чтения (в других городах, в Москве я не выступаю почти, а в другие города езжу – ради новых мест, ну и за деньги, конечно), и я его вижу. Спасибо ему.

О схожем Вы пишете и в предисловии к книге «Воденников в прозе»: «мир куда сложнее, чем мы себе в нашем упрямстве разрешили знать. Мир куда больше наших рифмованных строк. Иногда что-то главное проваливается между них. И я бы хотел это всё, провалившееся, вытянуть. Вытянуть обратно…». Такая позиция, кажется на первый взгляд, идёт вразрез с теорией Юрия Лотмана, согласно которой информативность поэзии в разы превышает информативность любого нестихотворного текста. Те «оговорки пространства и времени», которые суть поэтическое высказывание, представляются Вам недостаточными в смысле коммуникации?

– Понимаете, какие-то вещи очень губят стихи. Та же политика, или тролльство, или сведение счетов. Кстати, это легко показать – удивительное дело – не на стихах. Я читаю, к примеру, замечательную статью Дмитрия Быкова про Заболоцкого (кстати, в журнале Story, где я тоже пишу колонку и серию материалов про дома писателей). И вот идёт фраза. Она очень информативна, она точна, глубока и нежна (к Заболоцкому) и вдруг бух бабах, придаточное последнее предложение напоминает по интонации базарную склоку. Это Дмитрий Быков свёл счеты со своими современниками. И это забавно, и это смешно, и это интересно. Но представляете, если бы это было в стихах?

Дмитрий, а действительно ли освобождение от стихов радует? Или сознание поэта ищет мотивацию для того, чтобы объяснить себе: вот прекрасно, что какая-то часть жизни органично ушла и не хочет возвращаться…

– Нет ничего сильнее того момента, когда ты побеждаешь. Стихи – это победа. Это проговаривание чего-то такого, что больше тебя. На что ты даже не имеешь сил и права. С этой стороны – освобождение от стихов не может быть прекрасным. Как будто ты лишился магической силы. Но с другой стороны – вот больше ты не можешь двигать перстом скалы, проходить сквозь стены, извлекать из пальца огонь. И тут-то и происходит освобождение. Ты больше не конь, не кентавр, не зверь-цветок, ты просто человек. И это счастье. Тебе дали прожить вторую жизнь. Мало кто может этим похвастаться. Я тут недавно читал (а потом и писал) про один обычай в Испании. Там те, кто пережил клиническую смерть, ложатся в гробы и их несут родственники к одной церкви, кажется, Святой Марты. Места в церкви мало, на площади тоже. В общем, дикость и язычество. Но картинка великолепная: по улице движется шествие, люди несут гробы, гробов много, людей ещё больше. Вся семья несёт ладью смерти, а в ней лежит живая бабушка и разговаривает по мобильному телефону.

Вот я – та бабушка. Мне нравится.

– «Я всегда хотел узнать, что люди у Бога просят. <…>… когда один на один остались ты и Бог». О чём говорит эссеист Воденников со своим внутренним Богом – и принципиально ли отличается этот Бог от Бога поэтического?

– Ну Бога вообще нет, я атеист. Поэтому не знаю, чем отличается один несуществующий бог от другого, но для меня эссе – это способ сделать свою позицию внятной. И попытаться образумить людей. А иногда (и часто) себя. Я же тоже, как и все, недобрый, глумящийся и завистливый. Я пытаюсь себя очищать. Теми же эссе. Я вообще старой закалки человек. Я считаю (возможно, неправильно), что слово может сделать тебя лучше. Или хотя бы попробовать. Вот, кстати, за это я и люблю Толстого.

А Ахматову любите? Её образ будто не даёт Вам покоя: Вы иронизируете над её стремлением к славе; называете «ложью» стихотворение о «всюду сопутствующей клевете», столь контрастирующее с реальной бедой – издевательствами фашистов над евреями; сочувствуете её сломленности под старость; уважаете за стоицизм, проявившийся в реакции на знаменитое Постановление… Что значит для Вас эта поэтическая личность – и почему так важна потребность пребывать с ней в диалоге?

– Я люблю её. Даже не стихи (трудно некоторые из её стихов любить), а путь и личность. Причём личность запутанную и не очень-то светлую. Скорей запутанную. Ахматова меня учит, как распутать себя. На своём примере. Причём часто учит от обратного. Я вижу, как сама она как раз не распуталась. Пример наоборот.

Сознание россиянина в Вашей эссеистике тоже предстаёт запутанным. Даже зашоренным – запретами, стереотипами, травлей «инаких». Связываете ли Вы эту зашоренность с состоянием современного российского общества? Где её истоки?

– У нас, конечно, не всё в порядке, но я вас уверяю: эта зашоренность, пусть и другая, существует везде. И среди европейцев, и среди наших эмигрантов. Тут мы возвращаемся к теме «я не люблю людей». Нет, ну ведь правда. Мы часто просто злые обезьяны. Которые только научились стучать по клавишам и иногда по ним попадать. А наше обезьянья глупая злая сущность никуда не уходит. Ты можешь быть замечательной писательницей (есть у нас такие примеры), а прикармливать одних упырей. Или быть хорошим прозаиком, но что ни пост в фб, то чушь. Простим их, точнее – простим самих себя. Мы и есть сами себе эти запреты и эта зашоренность. Ничем мы не блестим, как говаривала Татьяна Ларина. Правда, и простодушия у нас ни на гран.

В эссе «Ночные голоса»  Вы проводите тонкую и неожиданную параллель между Лодейниковым Заболоцкого, заглянувшим в ад природы и ужаснувшимся, и нынешними пользователями соцсетей, за «социальным поглаживаньем» которых – тот же ад: подспудное желание хейтерства, «топтание на чужих внутренностях»… Как об этом может писать человек, регулярно самовыражающийся в соцсети и даже провоцирующий аудиторию? И как мне после прочтения этого эссе вообще жить в этих интернет-«джунглях» с постоянным ощущением их «лодейниковской» изнанки?

– Иногда мне кажется, что из них вообще надо уйти. И тогда это истерическое видение мира схлынет. И ты увидишь, что всё как есть. Что в сети преобладают истерики, манипуляторы (я не исключение), люди, которым не хватает самих себя. Ну какое мне, право дело, стояла ли Дапкунайте на столе в читальном зале Ленинки? Никакой. Она прекрасна. И Дапкунайте. И Ленинка, кстати. Но все дураки успели высказаться. И я в том числе.

Другое дело, что когда ты пишешь на общественные темы, тебе надо быть в курсе любой глупости. Вот я и читаю. Но если бы мне дали миллион евро, я бы только ходил свои километры (я хожу по 15 в день) и постил бы в фб одни граффити, которые нахожу во время своих пеших рейдов. И стал бы счастливее всех живущих в Египте. По крайней мере, не просыпался бы с таким тревожным чувством утром: что там ещё произошло? И даже не читал бы ленту. Но миллион евро мне почему-то никто не даёт. Подлые люди!

«От поэта вообще нечестно и бессмысленно ждать приличия. Он изначально бесстыден и непристоен…», – говорите Вы, при этом много рассуждая о другой стороне «неприличия» – ханжестве. Когда наступает тот предел, за которым «непристойность» поэта становится дурным бесстыдством, а внешнее «нарушение приличия» – преступлением по отношению к внутреннему императиву?

– Был такой поэт Тиняков, современник Кузмина и Ахматовой. Он писал такие в чистом виде смердяковские стихи, а в свободное от писания этих стихов время сидел на Невском и собирал милостыню. Это было совершенное и законченное моральное падение. Не из-за милостыни, а из-за всего остального. Но даже это не сделало его не-поэтом. Он же писал. И главное, что там действительно что-то пульсирует иногда в его текстах. Хотя в общем корпусе они, конечно, утомительные. Так что, наверное, этот предел никогда не наступает. Стихи вообще странная вещь. Как лишайник. Или опоясывающий лишай. Растёт себе сам по себе.

© 1999-2021 ИА REGNUM

При цитировании информации гиперссылка на ИА REGNUM обязательна.

Использование материалов ИА REGNUM в коммерческих целях без письменного разрешения агентства не допускается.

Об агентстве Новости России Зарубежные новости Пресс-центр Медиа-кит Карта сайта  RSS sfo@regnum.ru +7 495 645-80-75 119072, г. Москва, Берсеневский пер., д. 2, стр. 1

Свидетельства о регистрации СМИ:

Эл № ФС77-55029 от 14 августа 2013 года, выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор);

ИА № ФС77-51367 от 23 ноября 2012 года, выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).

Настоящий ресурс содержит материалы 18&plus;

Дмитрий Борисович Воденников
Дата рождения:

22.12.1968

Место рождения:

Москва

Гражданство:

Россия Россия

Род деятельности:

поэт, прозаик, эссеист

Годы творчества:

1996 — н.в.

Язык произведений:

русский

http://www.vodennikov.ru/

Дмитрий Борисович Воде́нников (род. 22 декабря 1968) — российский поэт и эссеист.

Биография

Закончил филологический факультет Московского государственного педагогического института.

В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» (Политехнический, автор идеи Кирилл Серебренников) избран королём поэтов[1].

Активно экспериментирует с синтезом поэзии и музыки: сотрудничает с группами «Пластинка мсье Ф.», «Rock’o’Co», «4`33», «Ёлочные игрушки», «Вуаеры», «Рада и Терновник», отдельными композиторами. Выпустил несколько дисков авторского чтения под музыку: «Воденников не для всех», «Второй диск», «Live» (концертный альбом с группой «Rock’o’Co»). Выступает в театре «Практика».

С 2013 года колумнист издания Gazeta.ru, с 2016 года — журнала «Миллионер».

Живёт в Москве.

Библиография

Автор восьми книг стихов и документального романа «Здравствуйте, я пришел с Вами попрощаться», основанного на дневниковых записях.

  • Репейник: Стихи. — М.: Изд-во Е. Пахомовой; АРГО-РИСК, 1996. — 23 с.
  • Holiday: Стихи. — СПб.: ИНАПРЕСС, 1999. — 56 с.
  • Как надо жить — чтоб быть любимым. — М.: ОГИ, 2001. — 48 с. — ISBN 5-94282-014-7.
  • Мужчины тоже могут имитировать оргазм. — М.: ОГИ, 2002. — 60 с. — ISBN 5-94282-084-8.
  • Вкусный обед для равнодушных кошек: Стихи / Совместно со Светланой Лин. — М.: ОГИ, 2005. — 136 с. — 5-94282-326-X.
  • Черновик: Стихи. — СПб.: Пушкинский фонд, 2006. — 94 с.
  • Здравствуйте, я пришёл с вами попрощаться. — М.: Гаятри, 2007. — 176 с. — ISBN 978-5-9689-0115-6.
  • Обещание. — М.: Эксмо, 2011. — 288 с. — ISBN 978-5-699-52058-9.
  • Пальто и собака. — М.: Лайвбук, 2016. — 256 с. — ISBN 978-5-9907254-7-8.
  • Воденников в прозе. – М.: АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2018. – 384 с.

Стихи в антологиях

  • 10/30. Стихи тридцатилетних. — М.: МК-Периодика, 2002. — 160 с. — ISBN 5-94669-034-5.
  • Девять измерений. Антология новейшей русской поэзии. — М.: Новое литературное обозрение, 2004. — 408 с. — ISBN 5-86793-299-0.
  • Русские стихи 1950—2000 годов. Антология (первое приближение). В двух томах. — М.: Летний сад, 2010. — 920 с. + 896 с. — ISBN 978-5-98856-110-1 (т. 1-2)
  • Книга, ради которой объединились поэты, объединить которых невозможно. — М.: Рипол Классик, 2010. — 272 с. — ISBN 978-5-386-02348-5.
  • Современная поэзия от авторов. Антология современной поэзии в авторском исполнении (аудиокнига MP3). Второй выпуск. — МедиаКнига, 2010.

Эссе в сборниках

  • Статья о Марине Цветаевой в сборнике: Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. В 2 томах. — СПб.: Лимбус Пресс, 2010. — 464 с. + 792 с. — ISBN 978-5-8370-0607-4.
  • Эссе «Исповедь китайского лиса-оборотня» в сборнике: Лисья Честность: [сборник рассказов] — М.: АСТ: Астрель; Владимир: ВКТ, 2010. — 312 с. — ISBN 978-5-17-064927-3.

Ссылки

Источники

  1. Морозов А. Я не Блок. Я – Воденников // Daily Talking. — 2010. — 12 февр.

Ошибка Lua в Модуль:External_links на строке 226: attempt to index field ‘wikibase’ (a nil value).

Оцените статью
Рейтинг автора
4,8
Материал подготовил
Егор Новиков
Наш эксперт
Написано статей
127
А как считаете Вы?
Напишите в комментариях, что вы думаете – согласны
ли со статьей или есть что добавить?
Добавить комментарий