Поэтесса Вера Полозкова развелась с отцом своих сыновей и родила дочку: как выглядит маленькая Арина (фото)

9 января 2018, 16:08 Творчество

@@@ Обезболивающее превращает в овощ, Сам живой вроде бы, а мозг из тебя весь вытек. Час катаешься по кровати от боли, воешь, Доползаешь до кухни, ищешь свой спазмолитик – Впополам гнет, как будто снизили потолок – Вот нашел его, быстро в ложечке растолок И водой запил. А оно все не утихает, Все корежит тебя, пульсирует, муку длит, Будто это душа, или карма твоя плохая Или черт знает что еще внутри у тебя болит. @@@ Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом. Я веду, и я сроду не был никем ведом. По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом. Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом». Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд, Дети ходят туда купаться, но чаще врут, Что купаться; я видел все — Сингапур, Бейрут, От исландских фьордов до сомалийских руд, Но умру, если у меня тебя отберут». Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит, Джип с водителем, из колонок поет Эдит, Скидка тридцать процентов в любимом баре, Но наливают всегда в кредит, А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит». Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам, Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам, Ядерный могильник, водой затопленный котлован, Подчиненных, как кегли, считаю по головам – Но вот если слова – это тоже деньги, То ты мне не по словам». «Моя девочка, ты красивая, как банши. Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши, Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши. Никакой души ведь не хватит, Усталой моей души». @@@ Если вас трамвай задавит, вы конечно вскрикнете, раз задавит, два задавит, а потом привыкнете @@@ Надо было поостеречься. Надо было предвидеть сбой. Просто Отче хотел развлечься И проверить меня тобой. Я ждала от Него подвоха – Он решил не терять ни дня. Что же, бинго. Мне правда плохо. Он опять обыграл меня. От тебя так тепло и тесно… Так усмешка твоя горька… Бог играет всегда нечестно. Бог играет наверняка. Он блефует. Он не смеется. Он продумывает ходы. Вот поэтому медью солнце Заливает твои следы, Вот поэтому взгляд твой жаден И дыхание – как прибой. Ты же знаешь, Он беспощаден. Он расплавит меня тобой. Он разъест меня черной сажей Злых волос твоих, злых ресниц. Он, наверно, заставит даже Умолять Его, падать ниц – И распнет ведь. Не на Голгофе. Ты – быстрее меня убьешь. Я зайду к тебе выпить кофе. И умру У твоих Подошв. Вот уже прошла зима — Он не пишет мне письма. Кто же пишет мне письмо? Исключительное чмо. Проебол Вера любит корчить буку, Деньги, листья пожелтей, Вера любит пить самбуку, Целоваться и детей, Вера любит спать подольше, Любит локти класть на стол, Но всего на свете больше Вера любит проебол. Предлагали Вере с жаром Политическим пиаром Заниматься, как назло – За безумное бабло. Только дело не пошло – Стало Вере западло. Предлагали Вере песен Написать, и даже арий, Заказали ей сценарий, Перед нею разостлав Горизонты, много глав Для романа попросили – Прямо бросились стремглав, Льстили, в офис пригласили – Вера говорит: «Все в силе!» И живет себе, как граф, Дрыхнет сутками, не парясь, Не ударив пальцем палец. Перспективы роста – хлеще! Встречу, сессию, тетрадь – Удивительные вещи Вера может про*бать! Вера локти искусала И утратила покой. Ведь сама она не знала, Что талантище такой. Прямо вот души не чает В Вере мыслящий народ: Все, что ей ни поручают – Непременно про*бет! С блеском, хоть и молодая И здоровая вполне, Тихо, не надоедая Ни подругам, ни родне! Трав не курит, водк не глушит, Исполнительная клуша Белым днем, одной ногой – Все про*бывает лучше, Чем специалист какой! Вере голодно и голо. Что обиднее всего — Вера кроме про*бола Не умеет ничего. В локоть уронивши нос, Плачет Вера-виртуоз. «Вот какое я говно!» – Думает она давно Дома, в парке и в кино. Раз заходит к Вере в сквер Юный Костя-пионер И так молвит нежно: — Вер, — Ей рукавчик теребя, — Не грусти, убей себя. Хочешь, я достану, Вер, Смит-и-вессон револьвер? Хочешь вот, веревки эти? Или мыло? Или нож? А не то ведь все на свете Все на свете Про*бешь!image *** Обыкновенна с каждой из сторон И заурядна, как трава у дома: Не записала модного альбома И не похожа на Шарлиз Терон. Не лесбиянка. Не брала Берлин. Не вундеркинд. Не дочь миллиардера. Не чемпионка мира, не Венера И никогда не пела с группой “Сплин”. Не Мать Тереза, не Мари Кюри. И “Оскар” вряд ли светит, что обидно. Зато мне из окна весь Кремль видно И рост мой метр восемьдесят три. И, если интуиция не врёт, Назло всем ураганам и лавинам Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед. *** Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом. Я веду, и я сроду не был никем ведом. По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом. Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом». Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд, Дети ходят туда купаться, но чаще врут, Что купаться; я видел все – Сингапур, Бейрут, От исландских фьордов до сомалийских руд, Но умру, если у меня тебя отберут». Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит, Джип с водителем, из колонок поет Эдит, Скидка тридцать процентов в любимом баре, Но наливают всегда в кредит, А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит». Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам, Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам, Ядерный могильник, водой затопленный котлован, Подчиненных, как кегли, считаю по головам – Но вот если слова – это тоже деньги, То ты мне не по словам». «Моя девочка, ты красивая, как банши. Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши, Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши. Никакой души ведь не хватит, Усталой моей души»… (ответ – автор Николай Бабушкин) * * * Эстер пишет Бернарду: «У тебя есть семья и дом. Жена, ребятишки, собака, ямайский ром. И тебе просто нравится, как я делаю это ртом Где-то между ланчем и аэропортом» Эстер пишет Бернарду: «Помню, где ты живешь. Они были в отпуске, мы приезжали. И пруд хорош. На фотографиях младший особенно на тебя похож. А ты без меня, конечно же, не умрешь. Это ложь, Бернард, это тоже ложь». Эстер пишет: «Прости, но меня не повесишь в шкаф, Не поставишь в гараж и никак не внесешь в устав. Я могу любить, но по-честному, не украв. И еще – ты помнишь – терпеть не могу Пиаф». Эстер пишет: «Банши – это только ночной кошмар, А ты любишь меня в кредит, как привычный бар. Говорят, что любовь это счастье и Божий дар. Так за что мы наказаны ею, Бернард?» *** Так бесполезно – хвалы возносить, Мрамор объяв твоего пьедестала… Отче, я правда ужасно устала. Мне тебя не о чем даже просить. Город, задумав себя растерзать, Смотрит всклокоченной старой кликушей… Отче, тебе всё равно, но послушай – Больше мне некому это сказать. Очи пустынны – до самого дна. Холодно. Жизнь – это по существу лишь… Отче! А если. Ты. Не существуешь… –Значит, я правда осталась одна… *** – Разлюбила тебя, весной еще. – Да? Иди ты! – Новостные сайты читай. – С твоими я не знаком. И смеется. А все слова с тех пор – паразиты: Мертворожденными в горле встают комком. – Разлюбила тебя, афишами посрывала! – Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь. И молчит, выдыхая шелковый дым устало, И уходит, как из запястья уходит пульс. *** Как они говорят, мама! Как они воздевают бровки! Бабочки-однодневки, такие, ангелы-полукровки. Кожа сладкие сливки, вдоль каждой шеи татуировки. Пузырьки поднимаются по загривку, как в газировке. Это при моей-то железной выправке, мама, – Дьявольской тренировке. Мама, как они смотрят поверх тебя, если им не друг ты. Мама, как они улыбаются леденяще, когда им враг ты. Диетические питательные продукты, Натуральные человеческие экстракты, Полые объекты, мама, скуластые злые фрукты, Бесполезные говорящие артефакты. Как они одеты, мама! Как им все вещи великоваты! Самые скелеты у них тончайшей ручной работы. Терракотовые солдаты, мама, воинственные пустоты. Белокурые роботы, мама, голые мегаватты. Как заставишь себя любить настоящих, что ты!? Когда рядом такие вкусные суррогаты… *** Уж лучше думать, что ты злодей, Чем знать, что ты заурядней пня. Я перестала любить людей, – И люди стали любить меня. Вот странно – в драной ходи джинсе И рявкай в трубку, как на котят – И о тебе сразу вспомнят все, И тут же все тебя захотят. Ты независим и горд, как слон – Пройдет по телу приятный зуд. Гиены верят, что ты силен – А после горло перегрызут. Счастье На страдание мне не осталось времени никакого. Надо говорить толково, писать толково Про Турецкого, Гороховского, Кабакова И учиться, фотографируя и глазея. Различать пестроту и цветность, песок и охру. Где-то хохотну, где-то выдохну или охну, Вероятно, когда я вдруг коротну и сдохну, Меня втиснут в зеленый зал моего музея. Пусть мне нечего сообщить этим стенам – им есть Что поведать через меня; и, пожалуй, минус Этой страстной любви к работе в том, что взаимность Съест меня целиком, поскольку тоталитарна. Да, сдавай ей и норму, и все избытки, и все излишки, А мне надо давать концерты и делать книжки, И на каждой улице по мальчишке, Пропадающему бездарно. Что до стихов – дело пахнет чем-то алкоголическим. Я себя угроблю таким количеством, То-то праздник будет отдельным личностям, Возмущенным моим расшатываньем основ. — Что ж вам слышно там, на такой-то кошмарной громкости? Где ж в вас место для этой хрупкости, этой ломкости? И куда вы сдаете пустые емкости Из-под всех этих крепких слов? То, что это зависимость – вряд ли большая новость. Ни отсутствие интернета, ни труд, ни совесть Не излечат от жажды – до всякой рифмы, то есть Ты жадна, как бешеная волчица. Тот, кто вмазался раз, приходит за новой дозой. Первый ряд глядит на меня с угрозой. Что до прозы – я не умею прозой, Правда, скоро думаю научиться. Предостереженья «ты плохо кончишь» — сплошь клоунада. Я умею жить что в торнадо, что без торнадо. Не насильственной смерти бояться надо, А насильственной жизни – оно страшнее. Потому что счастья не заработаешь, как ни майся, Потому что счастье – тамтам ямайца, Счастье, не ломайся во мне, Вздымайся, Не унимайся, Разве выживу в этой дьявольской тишине я; Потому что счастье не интервал – кварта, квинта, секста, Не зависит от места бегства, состава теста, Счастье – это когда запнулся в начале текста, А тебе подсказывают из зала. Это про дочь подруги сказать «одна из моих племянниц», Это «пойду домой», а все вдруг нахмурились и замялись, Приобнимешь мальчика – а у него румянец, Скажешь «проводи до лифта» — а провожают аж до вокзала. И не хочется спорить, поскольку все уже Доказала. *** Писать бы на французском языке – Но осень клонит к упрощенным формам, Подкрадываясь сзади с хлороформом На полосатом носовом платке. Поэтом очень хочется не быть. Ведь выдадут зарплату в понедельник – Накупишь книг и будешь жить без денег. И только думай, где их раздобыть. Я многого не стала понимать. Встречалась с N – он непривычно тощий. Он говорит по телефону с тещей И странно: эта теща мне не мать. Друзья повырастали в деловых Людей, весьма далеких от искусства. Разъехались. И пакостное чувство, Что не осталось никого в живых. И осень начинается нытьем И вообще противоречит нормам. Но в воздухе запахло хлороформом, А значит, долгожданным забытьем. *** Смешно до боли, смешно до колик, до спазмов в сердце, до нервной дрожи: я безнадежна, я тебя_голик, я тебя_ман без зачатков воли; кому-то влипнуть так не дай Боже. Смешно до крика, до «Будь ты проклят!», до строчек в рифму и строчек в прозе, я жмусь к лицу твоему биноклем, я тебя_фил, что скорее сдохнет, чем будет счастлив без новой дозы.Смешно до больше_я_не_сумею, до тихих рыков, до громких стонов, и я отчаянно стервенею: мне больше вовсе не снятся феи, а снятся только твои ладони. Я – тебя_что_там_еще_бывает, я – тебя_люб; о подобном – слышал? Об этом много всего писали; нет, ни хрена уже не спасает, И я. Всего лишь. Пытаюсь. Выжить. *** Накрывают тревогой койки – такой тяжелой, что не засну. Испариться бы, попросить их меня не трогать. Я люблю тебя так, как щупают языком кровоточащую десну. Как касаются пальцем места, где содран ноготь. Я люблю тебя, как в приемной сидят и ждут. Побелелые, словно выпаренные, лица. Ожиданье – такой же спазм: оно крутит в жгут. Я люблю тебя так, что больно пошевелиться. Я не жду ничего. Я смирная, будто агнец. Врач всех нас оглядит и цокнет: «Вот молодцы-то!» Я люблю тебя так, что это теперь диагноз. Индуцированный синдром тебядефицита. *** Моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба, я не докричусь до тебя до сноба, я же голос себе сорву. Я тут корчусь в запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рожден в апреле, он разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву. Этот дробный смех, этот прищур блядский, он всегда затискан, всегда обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. Он растравит, сам того не желая, как шальная женушка Менелая, я дурная, взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу. Низкий пояс джинсов, рубашки вырез, он мальчишка, он до конца не вырос, он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует влажно, смеется южно, я шучу так плоско и так натужно, мне совсем, совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца. Как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я стыну, как ищу у бара родную спину, он же здесь, у меня чутье; прикоснись к нему, и немеет кожа; но Господь, несбычи мои итожа, поджимает губы – и этот тоже. Тоже, девочка, не твое. *** я пришёл к старику берберу, что худ и сед, разрешить вопросы, которыми я терзаем. “я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, – так вот ты ему не хозяин. бойся мутной воды и наград за свои труды, будь защитником розе, голубю и – дракону. видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, – покажи им, что может быть по-другому. помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы, ни злой немочи, ненасытной, будто волчица – ничего страшнее тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится”. 7 февраля 2012

image
Полозкову и ее теперь уже бывшего мужа Александра Бганцева так закалила недолгая семейная жизнь, что они больше не боятся загробной. Фото: Instagram.com

Действительно, во время недавнего эфира на украинском радио «НВ» Полозкова жаловалась слушателям:

– Когда мой бывший муж узнал, что я жду третьего ребенка, он мне очень рекомендовал сделать аборт немедленно… Мы были уже не вместе, но пересекались из-за детей. У меня были отношения, они закончились, и по факту я узнала, что жду ребенка, и пребывала в некой, мягко скажем, растерянности. Мне предстояло с ними остаться в одиночку. А эти отношения закончились конкретно и очень травматично. Он сказал: «Ты же не идиотка, ты же аборт пойдешь и сделаешь, я надеюсь, у тебя же есть голова на плечах?» А я ответила, что не хочу. Он сказал: «В смысле, ты не хочешь? Ты хочешь, чтобы я тебя из петли потом вынимал? В дурдом возил?» Это все говорится мне, а я на шестой неделе беременности. «Тебе надо работать, лучше сейчас это сделать и ехать работать. Как раз есть несколько дней, чтобы в себя прийти. После этого общение с ним я свела к минимуму, – призналась Вера.

Кстати, билеты на ее концерт в Белгороде стоили от 1500 до 3500 руб. В фойе можно было купить книгу Полозковой за 9000 руб., что для города, где средняя зарплата чуть больше 30 тыс. – очень дорого.

К тому же не всех зрителей хватило до конца концерта. Некоторые ушли раньше, разочарованные как самой поэтессой, так и ее программой с грустными стихами, написанными в той самой «непростой ситуации». Эстетического наслаждения от созерцания Полозковой страждущие тоже получить не смогли – после рождения третьего ребенка Вера, увы, очень поправилась и возвращаться в прежнюю форму не спешит.

подписаться Загрузка…
  • Новости
  • Рубрики
  • Бизнес
  • Комментарии
  • Культура
  • Люди
  • Места

12:05 17.05.2013 (обновлено: 16:08 26.05.2021) image © Фото : Сайт Веры Полозковой

И тут врывается Вера Полозкова… Давайте так: ругайтесь сколько хотите, я лишь высказываю личное мнение… И тут врывается Вера Полозкова и полностью опрокидывает иллюзии упадка стихотворчества и стихочтения – но заодно и все пирамиды и рейтинги, долго и любовно выстраивавшиеся внутри голодного мира поэзии его обитателями. Так вот, на мой очень личный взгляд, с выходом “Осточерчения” в России стало два первых поэта – Быков и Полозкова. И еще Гребенщиков где-то в ином измерении или мире.

А это для многих обидно. Будут кричать: Вера? А как же такой-то, он еще жив? Мой ответ: а вот так. Так это бывает. А как же без Сергея Шестакова, с его “снег засыпает улицы все, засыпает снег, засыпает сам”? А без него никак. Но пришла Вера…

Она ведь еще и не всем нравится. Ладно бы – народный самородок из дальнего села, вроде Сергея Есенина или Николая Рубцова. Можно пожалеть и полюбить. Но Вера-то не из дальнего села. Она скорее из Царскосельского лицея. Я не совсем о ее журфаке МГУ, а о том образовании, которое она сама себе сделала, и на журфаке, и вне его. И, что хуже всего (для некоторых), она знает цену себе и своим строчкам. Она знает, кто она есть.

Ну, и давайте я скажу уже совсем все, что думаю. Это не просто поэтесса, лучшая на сегодняшнем общем фоне. Ее место – на той вершине, где и Пушкин. Чудес не бывает? Еще как они бывают, в России особенно. Возраст? Пушкин в возрасте Веры Полозковой (27 лет) был уже Пушкиным, Ахматова написала как раз три книги, и была уже Ахматовой. Это прозаику лучше быть постарше, а у поэтов – вот так.

Насчет трех книг: когда у Полозковой были еще изданы только “Непоэмание” и “Фотосинтез”, плюс множество музыкальных работ, нужно было иметь очень острый (и добрый) глаз, чтобы понять, кто перед нами. И даже испугаться. В том числе испугаться вот чего: а если на этом взлет выровняется, и…

Читайте, если не боитесь

А вот теперь, с “Осточерчением”, шутки в сторону. Это не просто книга. Это уже не лепет гениального подростка, абсолютно точно названный “Непоэманием”. Это книга всех красок, всех эффектов, размеров, сложнейших приемов. Высочайшего класса. Нервная, спокойная, счастливая, а иногда просто пугающая. Неуклюжий подросток вырос.

Мелким шрифтом значится имя составителя – Александр Гаврилов. Это фигура в литературном мире, что-то вроде Писемского в 19-м веке. Он выстроил удивительную конструкцию – тринадцать тетрадей, каждая из которых тянет на отдельный сборник: Вера – это такой вулкан с женским именем (как Этна), она пишет очень много.

Вы хотите прежнюю Полозкову, про любовь? Пожалуйста:

А если вы хотите понять, кем и чем (и почему) стала Вера Полозкова сегодня, то есть такое стихотворение – “Текст, который напугал маму”. Но лучше бы не только маме, а и вам его вообще не читать, потому что страшно. Правда, последние строчки все-таки не без оптимизма – о том, что Бог, может быть, иногда глядит на Веру и думает: “ну она ничего, справляется. я, наверное, не ошибся в ней”.

А как вам сотни разбросанных по страницам мелочей, типа “только птицы под небом плавают, как чаинки, и прохожий смеется паром, уже седым”.

И в порядке послесловия: еще раз скажу, что речь лишь о моем личном мнении. Которое основывается, среди прочего, на том, что хорошо бы отказаться от нашей национальной привычки признавать гениями только покойников. Иногда можно рискнуть сделать это и со вполне живыми; а если ошибаться, то лучше восторженно, чем наоборот. И еще – помнить, что этим живым бывает в жизни неуютно. Стихи – это ведь то, что они дают нам. А что мы даем им, особенно тем, которые – на вершине, где холодно и голо?

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Оцените статью
Рейтинг автора
4,8
Материал подготовил
Егор Новиков
Наш эксперт
Написано статей
127
А как считаете Вы?
Напишите в комментариях, что вы думаете – согласны
ли со статьей или есть что добавить?
Добавить комментарий